(из
сборника рассказов «Прости меня, англичанин…»)
Живодерский
ЗИЛ-будка остановился перед въездом на мост. В предутреннем тумане впереди
блекло горел красным светофор. Прокричал сиреной идущий вверх по течению теплоход.
В самопально втиснутой между водительской кабиной и будкой пристройке сонно
скукожились трое отловщиков. Мучимые похмельным синдромом (накануне добряче
бухнули в общаге), они угрюмо молчали.
«Туман. Как у
нас утром. Селезни с утками уже гнездятся на болотах. Самая охота. Ты гляди, в
рифму получилось. Кря, кря — кряки
подманивают утиц. А ты из схоронки — бац! бац! С двух стволов дробь кучно идет,
не промахнешься», — думал высокий светловолосый парень с помятой пьянством
физиономией. Во рту его, после вчерашнего, присутствовал курятник. Виски
пульсировали вместе с мозгом. «Домой хочу. Сдался мне цей гребаный Киев. Все
Надька, жена: «Поезжай, поезжай, заработаешь!» Как же, здесь заработаешь
триппер на стрючок. Сама-то небось с Витькой спуталась. Прет браток мою сучку
по самое не хочу...» Черная, глухая злость поднималась изнутри.
В его душе
было глухо и темно, точно в высохшем колодце.
— Пузо болит,
и дрищу с утра. Вчера зря пожрали в нашей тошниловке их долбаные котлеты, —
пожаловался сидящий рядом рыжий вихрастый Береза, обращаясь к светловолосому: —
А ты как, Сашка? Тоже, поди, с толчка не слезаешь, Бисяйкин?
— Вот опять.
— Федорыч,
останови за мостом, — обратился рыжий к сидящему рядом с водителем бригадиру.
— Потерпишь.
Ведь тильки ще с базы, — недовольно пробурчал старшой. Его основательная
физиономия светилась буряковым — то ли от возмущения наглым требованием, а
может,
от принятого
накануне. — Щирый хохол Остап Охрименко был постарше. А главное, местный,
киевский, что добавляло бригадиру весу перед приезжей «лимитой».
— Останови, не
то здесь обделаюсь. Сами потом нюхать будете, — не унимался оранжевоголовый
Береза. Выругавшись, бригадир приказал водителю остановиться у
придорожных
кустов.
— Реальный
клоун по жизни. Шо в нем телки находят? Вот как такое чмо может бабам
нравиться? А, Рустем? — спросил Сашка Бисяйкин третьего отловщика, маленького
скуластого татарина с вечно обиженным взглядом недомерка, и, открыв дверь,
крикнул: — Колька, кончай срать! Поехали, нам от выработки платят!
Застегивая на
ходу ширинку, Николай подбежал. Взобрался на свое место. Машина тронулась.
Голубовато-красные
блики пошли по воде Днепра. Встающее солнце рвало в клочья туман.
Луч солнца,
протиснувшись в щель габардиновых штор, теплой ладошкой коснулся носика
Белочки. Беленький шпиц, точно из чеховской «Дамы с собачкой», открыла черные
бусинки
глаз. Первым
делом посмотрев — как там хозяйка? Вера Ивановна по-старчески, с одышкой,
посапывала на диване. Рядом с изголовьем примостилась неразлучная палочка
(проклятый
варикоз мучил
ноги, они отекали поленьями, вены вздувались и болели, не давая ходить). В
любой другой день Белочка еще бы поспала, но сегодня — праздник. Вчера вечером
приходила Любовь Петровна. Пропахшая кожей почтальонской сумки и корвалолом женщина принесла пенсию. Значит, сегодня они с
хозяйкой пойдут в магазин, где купят сушек и подушечек с повидлом. Потом Вера
Ивановна будет пить чай и, посадив Белочку на колени, станет делиться с ней
вкусностями. «Ой, а вдруг мы опоздаем в магазин?!» Страшная мысль как рукой сняла
остатки сна. Подскочив, Белочка подбежала к хозяйке. Нетерпеливо поскуливая,
звонко тявкнула пару раз. Мол, поднимайтесь, мама Вера. Открыв глаза, старушка
опустила руку, погладила маленький пушистый комочек. Белочка преданно лизнула
руку хозяйке. Умилившись до слез, пожилая одинокая учительница вновь до боли
остро осознала, что после смерти мужа, Кирилла Владимировича, маленькая собачка
— единственное существо, которому она еще нужна в этом холодном мире.
На улице
весна, пусть и ранняя, уверенно брала власть в свои руки. На газонах пробилась
первая травка. На деревьях набухли почки. Вездесущие воробьи уже купались в
лужах, прогнозируя тепло. Скоро на Крещатике распустятся белые свечки каштанов,
а Софию Киевскую украсит фиолетовая кипень цветущей сирени. Духмяный аромат
пробуждающейся земли кружил голову, вместе с теплым весенним ветерком предвещая
яркую зелень, красные тюльпаны на клумбах площадей и радостное чириканье
городских птиц. Белочка чинно ступала на поводке у ног прихрамывающей Веры
Ивановны. Ведь она воспитанная собака. И уже не щенок, чтобы носиться как
угорелой. К тому же они идут по важному делу. Лишь улыбающемуся из коляски конопатому
малышу приветливо помахала хвостиком.
Вот и магазин.
На кассе Вера Ивановна протянула пятьдесят гривен. Ярко накрашенная
продавец-кассир, бросив на прилавок конфеты и бублики, положила рядом сдачу как
с
двадцатки.
— Простите, девушка.
Я дала вам пятьдесят... — тихо сказала пенсионерка. Голос ее подрагивал от
волнения. За всю жизнь она так и не научилась защищать свои права, всегда
теряясь, когда
сталкивалась с неприкрытой подлостью. — Какие пятьдесят? — напустилась на
старушку продавщица. — Двадцать гривен вы мне давали. Вот и люди видели, —обратилась она к очереди, заведомо зная, что
всем по барабану, если напрямую их не касается. — Очки купите и склероз лечите.
Забирайте свои баранки. Можете жаловаться. Я вам чек выбила, а это документ из
кассового аппарата. Компьютер, можно сказать, не при вашем СССРе. Совки
позавчерашние! — уже орала продавщица.
Видя, что
чужая тетка кричит на хозяйку, жавшаяся у ног Веры Ивановны Белочка затявкала,
защищая пенсионерку.
— В
супермаркет с собакой! Охрана! — взвизгнула кассирша.
— Погоди,
мама. Я сам, — прыщавый подросток, оторвавшись от комикса, бросил на пол
маленькую петарду.
Шарик дымно
хлопнул под животом Белочки. Язык пламени китайского изделия опалил шкурку и
нежную кожу розово брюшка собачушки. Перепуганная Белочка, скуля от боли,
сорвав со
стойки кассы развязавшийся поводок, опрометью бросилась прочь. Растерявшаяся
Вера Ивановна, забыв о деньгах и покупках, с криком «Белочка! Белочка!..»
кинулась было
следом. Но
палочка пенсионерки предательски скользнула по плитке, старушка упала.
Насмерть
перепуганная Белочка, выскочив на улицу, волоча поводок, бежала по тротуару все
дальше и дальше. Ей казалось, что мальчишка с его страшным грохотом, дымом и болью
настигает ее. Протиснувшись под запертыми воротами и миновав проходной двор,
Белочка очутилась на параллельной улице, за три квартала от искавшей ее
хозяйки. Домашняя собачка растерялась. Вокруг все было чужим, незнакомым.
Старую улицу, застроенную серыми двухэтажными домами, с кособокими сараями в
общественных дворах, изрядно замусорили. Лишь красочный рекламный щит (очкастая
девушка в красных боксерских перчатках обещала защищать до последней капли крови
ваши вклады в их банке) несколько оживлял унылый уличный интерьер. У
перевернутого бомжами бака рылась свора бездомных собак. Завидев беглянку,
начали приближаться. Хотя дворняги не выказывали агрессии, они показались
Белочке свирепыми и огромными. Жалобно скуля, она пятилась от них, пока не
уперлась попкой в угол между бетонным сливом под водосточной трубой и стенкой.
Неожиданно
собаки опрометью бросились прочь. Не зря. У бордюра мостовой остановилась
коричневая грузовая будка. Бродячие знали, чем это грозит. Не знала лишь
забившаяся в угол Белочка. Вылезшие из ЗИЛа мужики в брезентовых робах и
резиновых сапогах поначалу не обратили внимания на шпица. Пальнув шприцами из
ружей и обездвижив нескольких бродячих псов, весьма сноровисто поволокли их на
ременных удавках в будку. Однако остальная стая, похоже, уже сталкивавшаяся с
отловщиками, мигом прыснув в разные стороны, растаяла во дворах, проулках и
между сараями. Отыскать их стало проблематично,
что весьма
расстроило «храбрых» санаторов (им платили по количеству сданных, неважно в
каком виде, единиц).
Вот тут-то им
попалась на глаза Белочка. Закурив, начали обсуждать.
— Собака
чистая, в ошейнике, с поводком. Домашняя. Может, хозяева найдутся. Отстегнут,
если вернем, — заметил Береза. — Где ты их искать будешь? Да посмотри на
ошейник и
поводок.
Дешевка, ширпотреб с рынка. Какой-нибудь нищей бабки псина. Много с нее
получишь. В количество пойдет. Так выгоднее, — огрызнулся Сашка.
— Что-то жалко
мне собачонку. Глаза у нее человеческие. Может, отпустим или на стерилизацию
отвезем? — настаивал Коля.
— Ты ох...ел,
Береза. Со стерилкой возиться. А жалко у пчелки в жопе. Может, еще в Гринпис
запишешься. Кончай пар гонять! — взбеленился, заводясь с пол-оборота, Бисяйкин.
Вздохнув,
Колька возражать замбригадира больше не стал, бесполезно.
— Удавкой
возьмем? Шприца жалко, да и не попадешь. Ручонки
с бодуна небось
ходят, в корову не влучишь, Бисяйкин, —
съязвил
Николай.
— Спорим на
бутылку, с двадцати шагов попаду. Ну что, замажем? — расхорохорился Сашка. —
Заряжай дитилен! — Бисяйкин выплюнул сигарету.
Стоящие в
отдалении двуногие вызывали ужас у Белочки. Маленькая и беззащитная, забившись
поглубже в угол, она загавкала. Тонко, испуганно, по-щенячьи, в наивной надежде
испугать. Светловолосый поднял ружье, прицелился. Трясущееся тельце сжалось в
комочек, когда шприц больно впился ей в бок. Но эта боль была ничем, по
сравнению с пришедшей после. Она наполнила каждую клетку, не давая
пошевелиться. Белочка начала задыхаться. Спазм сдавил гортань, не позволяя сделать
вдох. Она ощущала, как лопаются от напряжения капилляры легких. Собачка хотела
залаять, позвать хозяйку. Но лишь хрип прорвался сквозь сжатые судорогой
челюсти в белесых хлопьях слюны. Сашка, подойдя вплотную, накинул удавку на шею
шпица. Из опаленных болью глаз собаки в тротуарную пыль скатились две слезы.
Когда смерть гасила сознание, Белочка посмотрела в глаза отловщика. Бисяйкин
ударился о взгляд собаки, будто проклявшей его.
Помнил он
недолго. Едва успел бросить трупик шпица в будку, как зазвонил мобильник.
Обрадованный бригадир сообщил: сегодня мэрия рассчитается с ними за прошлые два
месяца.
А значит,
вечером можно посетить кабак. И не фуфлыжную наливайку «Робинзон», светило
закатиться в «Монтану» и, зависнув до утра, пофестивалить на славу. Приятные
мысли заняли Сашку.
К освещенному
всполохами неона подъезду «бомбилы» подвозили денежных завсегдатаев. Средней
руки бар «Монтана» был полон. Крутящийся под потолком зеркальный шар отражал
боками направленные на него разноцветные лазерные лучи, для которых семи цветов
светового спектра казалось мало. Грохотала музыка. Курносый ди-джей в усах и
жилетке
старался
вовсю, задавая ритм штатной паре танцоров (слегка одетых и уже изрядно потных)
на маленькой сцене.
— У нас только
форматная музыка. Лучшие темы от ведущих ди-джеев Киева! Качаем танцпол. Дайте
движения. Зажигаем. Должно быть жарко. Горячее, горячее! После полуночи
конкурс
любительского стриптиза. Лучшие девочки города. Всем откровенно станцевавшим —
призы от заведения. Главный приз — набор эротического белья! — то и дело бросал
он в народ.
В колышущемся
многоцветном полумраке отвязно дергались в танце посетители, сновали с
подносами официантки. Сигаретный дым стелился пластами над столиками. У ярко освещенной барной стойки ошивались несколько
герлс в коротких юбках. Отморозив попы на окружной дороге, девушки перебрались в
более комфортные условия. Впрочем, оставив прежний тариф — сорок долларов в
час. Вклиниваясь в ряд посетителей, дамы, потягивая коктейль «Северное сияние»,
охмуряли потенциальных клиентов. Объемистый бармен Толян жонглировал бутылками
и миксером, рождая немыслимые коктейли. У туалета слащавый парнишка в оранжевом
атласном пиджаке и с платиновой сережкой в левом ухе (отличительным знаком гея), стянув длинные
волосы в кичку, бойко торговал чеками
разного вида
дури. Пакетики с экстези шли на ура. Двое братков с литыми плечами, сложив руки
на причинном месте, фильтруя клиентуру, загораживали спинами плотную зеленую
штору. За ней
находился вход на третий этаж с карточными столами. Сегодня играли не мелко.
Заезжий ростовский шпильман катал денежную шлаету.
Всем было
хорошо. Наступил тот момент, когда изрядно поддатый народ, очумев от грохота и
мелькания света, слышит только себя и свои половые органы. За столиком у стены
по полной тусили, от души расслабляясь, шесть отловщиков. Правда, экономя на
закуси («не жрать же сюда пришли», к тому же лучшая колбаса — «це чулок с грошима»),
пролетарский андеграунд больше налегал на водку. Делом подтверждая
общеизвестную истину: мужик не кактус, ему пить надо. Уже прозвучала дежурная
шутка над Березой (Березовским по паспорту): «Колька, слетай в Лондон. У родича
денег на бухалово займи». Отвязанный разговор, как водится в мужской компании,
шел о бабах. Потому что без секса прожить можно, а вот без разговоров о нем —
никогда!
В дверях
барного зала появился весьма интересный женский экземпляр. Крутобокий зад
беговой кобылы обтягивала недлинная кожаная юбка с еще более высоким разрезом
сзади.
Сиреневые
блестящие колготки не скрывали ядреные бедра, а круглые коленки, крепкие икры и
голени спрятались в высоких красных ботфортах. Еще твердые, как шары в кегельбане,
сиськи дамы приподнимали упругими сосками тонкую ткань бирюзовой
блузки
(лифчика путана принципиально не носила). Плюсуй: иссиня-черные волосы,
уложенные в фантастическую прическу (в ее блестящую массу вставлена длинная
эбонитовая
игла с
поддельным жемчугом). Кумачовые, словно флаг революции или язык вампира, губы
(пухлые и чувственные) на не слишком потасканном лице. Просверк колец на не
изломанных
физическим
трудом пальчиках вкупе со слегка нетрезвой походкой (выпившая эффектная женщина
возбуждает вдвойне). Короче, посмотреть было на что, и мужское внимание девица
привлекала
недаром (в прямом и переносном смысле).
— Людка
Ламбада подрулила, — оживился Береза, прокомментировав: — Я ее с год назад
пистолил. Чума, а не девка. Строчит, только кончать успеваешь. Сейчас в мамки
вышла.
Гордая стала.
У кого попало не берет. Даже называть себя требует не Людой, а Люсьен. — Эй,
Люда! Привет! Иди к нам, — помахал Николай девице.
Та, узнав
бывшего ухажера, демонстративно отвернулась. Закурив сигарету, прошла к бару.
Закинув нога на ногу, уселась на высокий стул у стойки.
— Ну, я же
говорю — важная, лярва. Нос воротит. Мы ей уже не клиенты. А сама-то из
Херсонской области, залетная птаха, вроде нас, — досадливо бросил Береза.
— Нос,
гутаришь, воротит от нас. Это мы еще посмотрим.
Сосет хорошо,
говоришь. Шесть секунд проверим.
Вылезши из-за
стола, Бисяйкин нетвердой походкой направился к девушке.
— Ты не меня
ждешь, рыбонька? — с ухмылкой подкатился
он к путане.
— Отвали,
живодер. От тебя псиной воняет.
— Не бреши, я
«Айвенго» сбрызнулся. Может, тебе морда лица моя не нравится? — обиделся
Бисяйкин. — Так тебе, бикса, что не все равно, кому миньетить. Лишь бы платили.
Хрусты
не пахнут.
Гляди... — Бисяйкин достал деньги. Нетолстая пачка отечественных купюр на
Людмилу впечатления не произвела.
— Слушай,
душный. Русским языком ведь сказала — отъеб...ь!
Не один Сашка
запал на смазливую Людку. Гулявшая в углу компания чернявых мужиков, видно
грузин (уже два раза заставляли ди-джея ставить «Арго»), тоже заинтересовалась
Ламбадой,
громко обсуждая ее женские стати. Наблюдая кадрежные потуги Бисяйкина, смуглый
горбоносый абрек, лет сорока, с тюремной стрижкой, поднялся со стула и пошел к
бару. Видать,
Люська зацепила мужика всерьез. Красочная блатная наколка на тыле кисти (череп
с катящейся из орбиты слезой и надпись: «Кто не был — тот будет, кто был — не
забудет»)
выдавала в нем «цветного». Их немало в этот год под сурдинку президентской
амнистии с зоны откинулось. «Птенцы Ющенко» — так прозвали их в народе. Подойдя
сзади,
уголовник, схватив Сашку за воротник куртки, словно помойного кота за шкуру на
загривке, отшвырнул отловщика от Людки. Отлетев, Бисяйкин споткнулся о пустой
стул,
упал. Живодеры
его компании уткнулись в тарелки, будтопроисходящее их не касалось. Никто из
«друзей взасос» и не думал вступиться за корефана. Сашка поднялся. Рядом на
рабочем
столике официантов стояли пустые бутылки. Взяв одну, разбил об угол стола —
сделав «розочку». Он и сам не понял зачем. Раньше кутила наверняка бы отвалил, не
связываясь с явно небезопасным типом, со «стаей товарищей» на пристеге. Но
сегодня точно кто-то толкал его в спину, понуждая к драке.
Люди
продолжали танцевать, за грохотом музыки не расслышав
звука
разбиваемой бутылки. Лишь некоторые из тех,
что находились
поближе к отловщику, остановились, с опаской
глядя на
вооруженного обломком бутылки Бисяйкина. Назревал
скандал с
мордобоем. Бармен собрался позвать охрану. Но
грузин, что-то
негромко сказав, удержал его.
Между тем
деловой, усадив Люську себе на колени, бесцеремонно сунул руку даме в трусы,
массивной золотой гайкой (перстнем) на пальце раздражая клитор девицы.
— У, какой
горячий. Наверное, долго на киче чалился, котик. Не здесь милый. Пошли в
туалет. За сотку капусты, я сама все сделаю. В лучшем виде ротиком обслужу. Без
понтов, останешься доволен. А четвертак накинешь, и в тухес приму. Вы же,
черненькие, любите девочек в задницу пялить, — зашелестела опытная стерва,
умелым язычком облизывая
мочку уха
горбоносого.
Натуралистическая
картина, а главное — полное призрение к нему, чисто к пустому месту, еще больше
разозлили Сашку.
— Слышь, урюк.
Кончай лапать наших телок. Понаехали тут хачики. Король здесь нашелся,
гамаржопа хренов. Счас узнаешь, ху из ху, чмо черномазое. Эх, попишу-порисую! —
уже размахивал
«розочкой» Бисяйкин.
Впрочем,
демонстрируя, дескать его не в канаве нашли, отловщик не делал попыток
приблизиться к урке. Продолжая рукоблудить и вроде не обращая внимания на
Сашку, зэк незаметно кивнул своим. Из-за стола поднялся коренастый широкоплечий
парень в адидасовском костюме и кроссовках. Имитируя нетвердую походку изрядно
принявшего на грудь, двинулся в сторону Сашки. Не доходя пару шагов, крепыш
качнулся. Оказавшись за спиной отловщика, коротким точным ударом саданул финкой
под левую лопатку Бисяйкина. И как ни в чем не бывало вышел на улицу.
Горбоносый, охватив за талию Ламбаду, тоже направился к выходу. Оторвавшись от
выпивки и по-скорому (во избежаниепреждевременного
шухера) рассчитавшись, его кодло двинулось из кабака.
Через короткое
время шайки и след простыл.
Пару минут
Бисяйкин стоял, ухватившись за спинку стула. Сзади под лопатку точно воткнули
раскаленный штырь, и Сашка от боли боялся пошевелиться. Но вот в ушах тонко,
по-комариному
запищало. Руки похолодели. Пол резко вздыбившись, ударил Бисяйкина по лицу.
Следующее
мгновение оказалось странным. Боль прошла. Своего тела Сашка вообще не
чувствовал. Просто парил в районе потолка, спокойно наблюдая, как у лежащего
вниз лицом мужика в его куртке и джинсах из дырки в спине, пульсируя,
выливается темная кровь. «Е... твою мать, да то ж я валяюсь», — пришла в голову
сумасшедшая мысль. И через секунду его понесло вверх. С легкостью преодолев
потолок, два верхних этажа и крышу, Бисяйкин
воспарил над
ночным Киевом. Зрелище впечатляло. Ярко освещенные магистрали и центральные
улицы. Мосты, площади и мемориальные сооружения — в подсветке. Правда, здания
Верховной Рады, Совмина и Администрации Президента отчего-то освещались снизу,
из-под земли, злым красным огнем, идущим будто из преисподней. Конче-засповские
дачи смотрелись сказочными игрушечными дворцами, однако и под ними бродили
кровавые
отсветы.
Ночной самолет, бликуя сине-зелеными бортовыми огнями, засеребрился на фоне
черного неба, привлекая внимание. Сверху все сливалось в разноцветные яркие
пятна. Лишь стоящая на столбе здоровенная тетка с веткой калины над головой на
Майдане Нэзалэжности явственно контурировалась. На реально замордованную Украину
веселая барышня походила слабо. Приятно вспомнилось, как он неплохо заработал,
продавая иностранным туристам после «помаранчевой революции» «Воздух Свободы с Майдана»
в банках.
Однако долго
любоваться панорамой не пришлось. Бисяйкина снова поволокло вверх, в небо.
Вернее, начало засасывать в черную воронку, раскрывшуюся возле красноватой полной
луны с
силуэтами континентов на боку. Втянуло и понесло, будто в аэродинамической
трубе. Только ее матово-черные стены дышали, словно живые. Составлявшая воронку
субстанция
пульсировала.
По ней пробегали голубые и серебряные нити, точно зигзаги молний в ночном
грозовом небе. На стенах появлялись ломаные человеческие лица с раскрытыми в
крике ртами, вроде просились наружу. В основном лица были незнакомыми. Сашка
узнал лишь попавшего шесть лет назад под товарняк деда Тараса, Иосифа Сталина и
Мерилин Монро. Вот воронка трансформировалась в тоннель. Пустой и гулкий. Лица
на стенах исчезли. Да и сами стены стали монолитными, каменными, осклизло-холодными
в каплях измороси. В конце забрезжил свет. Он приближался, усиливаясь. Сияющий
полукруг обозначил конец тоннеля. В солнечной дымке выхода Сашка вдруг вновь
увидел лицо. Но иное. Красивое лицо среднего возраста мужчины в обрамлении
длинных светлых волос, слегка вздувавшихся
на ветру.
Голубые глаза незнакомца, схожие на два огромных сапфира, пристально смотрели на
Бисяйкина, и во взгляде не было доброты. Вот видение растаяло, уступив место безудержному
свету. Сашка вырвался из тоннеля.
«Фу, кажись,
пронесло. Я уж думал, кабздец тебе придет в том тоннеле, Александр Валерьевич.
Приснится же такое. А где это я? Вроде Ленинградская площадь. Ну точно —
Ленинградка. Вона и табличка на стене. Как я сюда попал? Вчера, видать,
хорошо
перебрал, ничего не помню».
По мостовой
прошли друг за другом три поливочные машины. Брызги воды обдали Бисяйкина.
Сашка отряхнулся всем телом. «Вот суки! Шо, человека не бачать?» Здания и
предметы казались выше, будто он смотрел на них с карачек. «Я че, на тротуаре
сижу?» Отловщик попытался подняться, но не смог.
«Впрямь
вчерась лишку принял».
Солнце
поднималось все выше, разрежая легкую кисею облаков. Появились первые прохожие.
Шуршали шинами по мокрому асфальту пока не сплошняком идущие автомобили. Вдали
зазвонили к заутрене колокола Лавры. «Черт, выходит, на работу опоздал. Кранты,
Светка, табельщица, прогул поставит». Но нет. Словно по заказу из-за поворота
выехал их фургон, остановившись у бордюра невдалеке. «Классно. Чуваки прикроют.
Скажут — я с утра на смене, просто подсел по дороге», — обрадовался Сашка.
Колька с
Федоровичем выбрались из кабины, переговариваясь. — Жалко Сашку. Х...я крутого
корчил, сам на рожон полез.Разлютился не к месту, шукал соби проблему на
седалищный нерв. Сто раз ему казал — лучше перебздеть, чем недобздеть. Ладно, о
покойнике погано нельзя, — посетовал бригадир, спросив Березу: — Тебе на
сколько повестка к следователю?
— На
одиннадцать, как и вам, — ответил Николай. — Опер допросив, на месте всем
гуртом и выписал. Мол, должны явиться для дачи подробных показаний. Шо, Остап
Федорович, забыл
спьяну? Да,
влетел Бисяйкин. Вечером надо бы собраться, помянуть.
«Эй, ребята!..»
— шумнул Сашка. Отловщики оглянулись на него.
— Ну, досыть
болтать. Вона и работа нарисовалась. Сам просится, — подвел черту базару
бригадир и крикнул: — Рустем, тащи ствол и дитилен!
Из будки вылез
помятый, заспанный Рустем, протягивая Федоровичу ружье и шприц с дитиленом.
— Не, я
сегодня не в форме. Давай ты, Колька. Кобель здоровый, не промажешь.
Отловщики
двинулись на Сашку. Береза поднял ружье.
«Коля, не
надо! Ты шо, спятил, это же я — Сашка!» —заорал Бисяйкин. Но холодный зрачок
дула нацелился в грудь. Палец коснулся спускового крючка. Еще мгновение — и
шприц
с мучительным
дитиленом вопьется ему в тело. «Куда бежать?!» Сашка начал затравленно
озираться. Ищущие спасение глаза Бисяйкина поймали его отражение в витрине
рядом. Сашка увидел и обомлел в ужасе. Из матового стекла на него смотрела... беспородная
псина, лохматая и грязная. Он стал собакой.
